Я люблю...

Когда бы и кем в своей жизни не был я:
мужчиной, юношей, мальчиком ли –
под любым солнцем и небом
я наблюдал за одуванчиками.

Когда под толстенным пластом снега
их не было видно и в помине,
я прыгал в него с полного разбега,
предпочитая момент рутине,
и, словно ныряльщик за жемчужинами,
за чутьём следовал по пятам.
Мне… просто было нужно –
знать, что они – там.
Замёрзший, мокрый, дрожащий,
возвращаясь в кухонный уют,
к чаю, иногда отчаивался; чаще же
был уверен: они взойдут!
И, разбиваясь о терпение,
жизнь моя растерянно текла,
не пропустив в себя ни семени
несправедливого тепла.

Когда весна мыслями о лете
утопает в солнечных цветах,
я понимаю, чему так радуются дети
с тёмными пятнами на руках.
«Нет времени у весны и срока!» -
вас уверит каждый карапуз,
пробовавший летом горечь сока
стеблей одуванчика на вкус.

...Как-то был один мальчик,
который знал волшебное слово,
и если что-то не так –
плач ли,
или тоска –
вслух его, и готово!
Ему удивлялись, боясь обидеть,
шептались, мол - природы ошибка,
ведь никому не довелось видеть,
как лицо его покидает улыбка.
Во время будничного разговора,
или его застольного тоста –
казалось, решить проблемы – так скоро,
а быть счастливым – так просто…
Но, как водится, завистничество втайне
мечтало, что, наступив, ночь
застанет его в таком отчаянии,
что словом будет уже не помочь…

Да, хоть и слава о слове этом
с людской помощью дошла до неба, но
есть такие, которые думают,
что ни мальчика, ни слова не было.
А если вздумается Вам решительно
искать это короткое заклинание
оставьте!
Речи его так внушительны,
что слушателям было не до запоминания!
Но а если человеческого терпения
к поиску и созиданию нет –
я, так и быть, открою более-менее
простой нетрудоёмкий секрет.

Если выпустить пар, драться
рукава закасал, стой!
Решение множества ситуаций –
Слово, сказанное с добротой.

Солнце зелёными искрами
листьев в холодном плену
взяло себя в руки быстро
и наэлектризовало весну.
Из душной унылой квартиры
за шиворот меня – хвать! –
и бросило к чертям по миру.
Я гуляю!
Мне на все наплевать!
Не поддавшись на ленный подкуп,
триумф свободы своей бдя,
пру, на асфальтовую сковородку
ступни изнеженные кладя.
Готов бы и выкрикнуть радость ввысь
и красками разрисовать…
Но - хватит!
Я иду без даже передней мысли.
Своей вам дороги! Отстаньте!

Когда в магазине продавщица
мне недокладывает сдачи,
я отказываюсь злиться
и злопамятствовать,
иначе
доброта моя и уступчивость
примут несколько другой цвет.
А что я другим желаю лучшего,
а себе – практически нет –
это экономия, разрушительная,
и, может быть, даже болезнь, кстати!
Я ведь в карманах ношу внушительные
суммы денег, подолгу не тратя!
А те жалкие мои копейки,
что кому-то достались незаслуженно,
может быть, на что-то и сгодятся,
может этому кому-то нужно?!

Но – если скажете вы мне что деньги –
зло, и делюсь я злом – тогда
отвечаю в эгоистичной неге:
это, в общем-то, ерунда.

В отражении стеклянной двери поезда
в метро посмотрела мне в глаза
девушка.
И ответить боязно…

Скромность – против, но разум – за!
Геометрическое совпадение?
Кажется, сомнения здесь лишни,
по крайней мере, не усиливают
весеннее
желание быть ближе.

Поэтому –
будто непреднамеренно
буду пялиться в отражение глаз так,
что она станет совсем уверена
и сделает первый шаг.

Дамочка, Вы бы поосторожнее,
кашу Вы заварили ту ещё!
Хватит переливать из пустого
в порожнее
грязное несуществующее!
Видимо, ждёте вы тут ответа,
что причиной в воспитании трещине?

Просто очень хотелось сказать это
Сильной Неправой Женщине.


< :) >

По россыпям красивых эпитетов
взглядом перебегая рысью,
вижу: что корыстью не вытерто,
закреплено какой-либо мыслью.

В каждом бумаги касании
пером, ведомым рукой твёрдой,
читается уверенность и знание
смысла, вкладываемого в него гордо.

Но что если я не хочу вкладывать,
вшивать в полотно своё мысли нитку,
что если просто хочу? радовать,
волю жалую души крику?

Что если этим стихотворением
я ничего не хочу сказать?
Вот!
Кухня, дом, настроение…
Хорошо-то как!..

А, ччёрт, опять…

Я поднимаюсь в вагон электрички дневной
и ищу место,
как жениха по тугим карманам
отчаявшаяся невеста.
Не люблю я ни одиночества,
ни находиться в толпе,
но неловкости меньше хочется,
и я ищу –
свободное купе.
А если уж людей так много –
неудивительно!
Пусть,
что мне эта полуторачасовая дорога?
Сажусь.
И вот за минуту до отправления
передо мною высадились в ряд
пассажиры,
и без стеснения
я натравливаю на них взгляд.
Уставшие, спёкшиеся лица
открыты радости и горю,
и с каждым хочется поделиться,
и о каждом – придумать историю.

|

Мужчина.
Являет собой картину ту ещё.
Хлещет пиво, неприветлив до дикости.
Его почки – сито, фильтрующее
в организм гадость от жидкости.
Небольшой процент контингента,
напившись, грубо говоря, в кал,
кается,
но ещё меньший –
примеривает охотничий оскал.
Однако
если с Вами заговорил
мужчина в небольшом подпитии,
не стоит, наверное, лишать его и себя сил.
Не спешите.
Не спешите разбить этот прецедент,
созданный усилием его воли.
В Вашей жизни не наиприятнейший момент,
в его – наверняка наиболее.

||

Бабушка. Плохо выглядит,
но движения её скоры.
Едет, дежурит на выходе,
садить новые помидоры.
Глядя на тюк за её спиной
высотой в полтора метра,
думаешь, что каждый выросший помидор –
как запущенная ракета.
Час на ногах – и опять в пути.
Под страшной тяжестью ранца
ей десять километров идти,
и столько же возвращаться.
..Несочные (потому что ранние)
скоро совсем дадут всходы,
впитав в себя лучшие воспоминания
отрочества её свободы.
Вот погреб, который был жильём,
когда проезжали танки.
Теперь со своим котом вдвоём
она перебирает банки.
«Эти-то ладно, просто были,
но эти вот – деликатесные…
А от тех, кажется, несёт гнилью», -
вспоминает бабуля уже в кресле.
…Когда-то подарит она дочери
саженцы помидоров этих.
И «потому что вкусно очень», и…
Чтобы помнили. Дети.

|||

Дочку
решили отдать
родители
в школу столичную,
чтобы получала, видите ли,
исключительно «пять»
и «отлично».
Ребенок
хочет гулять,
а вместо этого
в душном опасном вагоне
встречает лето.
Опять!
за детей все решили мамы
и папы,
на свободу угрюмые
потные от старания лапы
простирая логикой чугунной.

Свобода
в предсмертной агонии
стонет, а я уверяюсь:
лучше,
чем в этом задрыпанном вагоне,
ТАМ её не научат.


∞


Плавно несут колеса сотни
совершенно разных людей.
Я среди них почти никто и
относительно их – нигде.
Сколько их – огородных бабок,
умниц и быдляков плечистых,
загнанных в рамки квадратов
девять на девять
«судокуистов»,
сколько ничегонепонимающих детей
и замученных жизнью студентов,
сколько женщины с собой новостей
везут и радостных моментов?
Со многими хочется поболтать,
о многих – знать что-то интересное,
у некоторых – втихаря украсть
кусочек недопрожитого детства.
Я бы мог любопытство своё унять:
на такие знакомства язык мой тонок
Но накопленное желание спать
убивает меня на несколько остановок.

…я пишу очередные личные
кратные четырем многострочия,
исключительно из наличия
полной свободы с утра до ночи.
По дорогам земным шагаю,
в полупустых вагонах еду,
самоотверженно посвящая
фантазию на растерзание бреду,
реставрирую блокнотные записи,
возвращаясь уставшим очень,
до плотной целостной массы,
до последней точки в многоточии...
Но когда доходит до названий -
глупое и бессмысленное стремление
посмотреть на часы манит
меня и переносит сквозь время.

Тогда же ведь тоже даты
поэты к стихотворениям ставили,
дописывали ли их тогда-то,
муз за хвосты хватали ли…
То ли это свидетельство
придирчивости моей, то ли
желание своей уверенности
и полного её контроля.

На моей кухне по которому разу
бело-голубая в клетку скатерть
являет невооружённому глазу
пятна заварки. Нате!

Я бы и дальше неаккуратности
не замечал, только невзначай
сунулся в шкафчик, где сладости
лежали, а рядом – чай.
На коробке желтым по красному:
«за вас горбатятся где-то,
чтобы восхитились прекрасному,
ведь в каждой капельке – лето»,

Это что же, думаю, получается?!
Проливая заварку мимо,
моя неосторожность прощается
с будущими годами мнимо?
Каждая пролитая капля,
дребезжа, падает на плоскость
кухонного стола, и так я
урезаю себе жизнь просто?

Нет, ребята, индийцы,
повелители шёлка и перламутра,
чай – это, да, традиции,
но - максимум приятное утро,
как минимум - смерть жажды,
иногда – тишина без ответа,
но - я готов повторить дважды -
чай – это не лето!

Может быть, в этой из вселенных
много кто в каждой чашке
видит отражение дней летних,
да так, что по спине мурашки,
только я среди них не первый!
и не второй даже, так заявляю!..

…вот раскричался... Опять нервы.
Пора успокоиться, выпить чаю.

Улыбка глупая, расхлябанность,
надежда среди серых дней
и беспричинная радость –
всё это, пожалуй, к Ней.
В мысли мои проникнув
и перенеся вещи все,
Она переселилась, калитку
закрыв изнутри насовсем.

…когда как-то назвать надо,
приветствуя, её, я
перебираю тысячи вариантов,
лишь некоторые про себя хваля.
И мягкость её взгляда
корабль моей сухости топящего,
не воспоёт ни одна серенада.
А голос её… Тот ещё!

…в электричках она спит так мило,
что перед остановкой нужной
я думаю лихорадочно,
как бы ей было
приятнее быть разбуженной.
Её поведение умилительно,
и я думаю: неужели кто-то
жертвует ей нечто действительно
большее, чем моя забота?

Наблюдать её радостной -
счастливее, чем чувствовать это,
кажется, что солнце распалось на
тысячи сгустков света,
из которых она самый приятный,
щекочущий небесный свод…
С неба на землю обратно
меня бросает её уход.

…а когда что-нибудь ей сказать
хочу я искренне и отчаянно
в её распахнутых мне глазах
мерещится какая-то тайна.
И.. Эх, что моя простота
против кирпичной кладки
стены, за которой – Та,
чьи взгляды мне так сладки?

Это сродни проклятию:
невесело видеть мне, хоть кричи,
как студенческая братия
спешно дыроколит курсачи.
Невыспавшиеся, злые, загнанные,
на резкость в словах своих падки,
и смысла всего этого неразгаданы
ими сомнительные загадки.
В таком состоянии принимать решения
не-воз-мож-но! Студент – воин!
…Среди этого мельтешения
я, кажется, один спокоен…
У меня есть тайна: курсач сдавшийся
пометив концом мучительного пути,
из кружочков бумаги, в дыроколе оставшихся,
я мысленно делаю конфетти.

Я шёл по главной улице куда-то
мимо магазинов и памятников Ленину,
и увидел афишу кукольного театра,
на мусорную урну наклеенную!
Искусство, видимо, для нас всё ниже и ниже…
В этот раз я всё-таки нагнулся,
но что же начнётся, когда афиши
будут сразу выбрасывать в мусор?!

«Серый цвет – один из самых недооценённых» -
сказал мне один товарищ.
«Его оттенки загубили законы
и стереотипный разум. Шаришь?»,
Я принял этот его постулат
недоформулированной теории,
потому что никогда не был рад
делению бесконечности на категории.


<Ару, спасибо тебе что ты есть!>

Вот вам ещё мои очерки:
никого в этом не виню,
но в метро бывают такие очереди,
что в них запросто можно встретить родню.

…Это было первое мая.
В метро неприветливая кассирша
взяла карточку, что я, моргая,
протягивал ей,
и едва услышав
моё «метро.. на месяц..»,
пробила.
Секунда…
сумма начислена,
и я с выражением дебила
слышу «по первое июня включительно».

…В глазах её было так пусто,
и ни намека мне, ни ответа.
Но когда отошел - было чувство,
что мне продали билет в лето.

Я хотел поперчить какое-то блюдо
однажды во время обеда,
когда будто бы ниоткуда
внутренний голос мне поведал:
«Это - дьявольская сухая эмульсия!
Вспомни как ты тогда траванулся!
Стратегически послевкусие
гораздо приятнее вкуса!»
Поток его нравоучений
мог бы отклик найти, да
не заглушить ему урчащего пения
моего аппетита.
Голос просто исчез, я остался один,
побеждённый запахом паприки,
чувствуя, что настолько любим,
насколько силён: ни капельки.

Словно попав в длительную ссылку,
я дожидался нового лета,
чтобы подбросить в воздух бутылку,
с водой, чтобы написать об этом,
чтобы кто-нибудь почтил вниманием:
«Ну что творит! О чём пишет!»
чтобы имя моё с придыханием
стали говорить, тише,
чтобы мне давали советы,
кто – в издательство, кто - к врачу,
чтобы, почувствовав свободу эту,
делал я всё, что захочу,
чтоб наконец известность пришла,
да такая, что я и мечтать не мог!

…кстати, бутылка упала плашмя,
окатив водой с головы до ног.

Тратите время вы, спрашивая,
что же такое сделать для славы.
Сделайте что-нибудь безбашенное
и будете без вариантов правы.

Когда у меня просят чаю,
я с удовольствием наливаю:
«Пейте на здоровье, друзья!
Но вам могут и не понравиться
мои своеобразные стихи:
кое-где сложно читаются»
честно предупреждаю я.

И тут кухне - тишина
и лишь холодильник глушит
её из последних сил…
...Вот те на!..
Я всем навязался, кажется,
потому что стихов моих к чаю
никто не просил.

Этого, конечно, не было,
и вряд ли, наверное, будет…
Просто кошмар, что ли,
который я победил…
Все мы воспитанные люди,
но – благодаря школе,
усилиям воли, а также
проявлениям менее явных сил.

…а вот зато даже если не просят чаю,
я с удовольствием наливаю.

С едва весомого облака
повелителем всех стихий
я пересматриваю робко
собственные стихи.
Серые, недоделанные,
руки редактора просят,
недописанные, недомощные,
может и не стихи вовсе.
Может быть, это – сумасшествие,
требующее своей выписки?
Что ж так податлив лести я,
глядя на них критически?
Кривоватые, неказистые,
щели в оконной раме,
но – также широколистные,
пахнущие цветами,
покорно в себя впитавшие
краски грядущего лета,
и, всё-таки, страшные,
даже диковатые где-то!..
Гордость – отсутствие такта,
а критика – путь к свободе,
но что же я с ними так-то?
Всего лишь символы вроде!
Так и плыву в невесомой массе,
и крыша неба мне кров,
в огромное зеркало глядясь,
склеенное из стихов.

Видимо, безвозвратно
скрыт ответ облаками,
почему так приятно
звать их своими стихами?

В левый карман любых свободных
доступных с утра штанов
я кладу - пусть так будет модно -
блокнот для своих стихов.
Кому-то серо, кому-то «фи..»,
кому-то просто знакомо,
Но мне символично держать стихи
со связкой ключей от дома.